05.02.2012 в 22:48
Дорогой заказчик, боюсь, что своенравный автор извратил всё, что только мог. Но надеюсь, что вам всё же понравится. С уважением, Второй Потенциальный, он же Первый Фактический.
Исполнение 1. 2827 слова.
Часть 1…Когда становилось совсем плохо, безнадежно, конец, тогда, только тогда я спрашивал их, насколько они хотят жить и ждет ли их хоть кто-нибудь. Конечно, отвечали они, сильно, отвечали они. Никто, отвечали они.
Первых я обращал. Остальных оставлял, чтобы их заносило песком, обгладывал ветер, и не оставалось даже воспоминаний. О них очень быстро забывали. Если ты одинок там, в другом мире, то почти нет шансов, что станешь больше чем ноль здесь, где у людей в сердце воет лишь тревожная сирена, и кроме этого ничего нет.
Врач не должен быть оборотнем, а оборотню нельзя быть врачом. Но я не слушал ни себя, ни здравого смысла, считая, что выше этого, и теперь у меня есть выводок волчат, маленькие озлобленные щенки Ларри Тальбота, он бы гордился мной. Они ненавидят меня, имея полное право – за то, что я с ними сделал. Ведь когда человек умоляет, то его ни в коем случае нельзя слушать. Ведь если он опустился до этого – он уже не в своем уме.
Теперь мои щенки охотятся за мной, а я учусь у Шерлока Холмса не оставлять следов.
Теперь меня зовут Джон Уотсон и я безобиден, а Афганистан или, быть может, Ирак, остались лишь в голове у моего друга. Военный хирург и капитан пятой дивизии съедены луной подчистую, вот только временами я поднимаю голову и вижу, что Луна смотрит на меня моим же лицом.
Тогда я ухожу домой, слушать тишину, слушать телевизор и пар, поднимающийся над закипевшей водой, а Шерлок Холмс не слышит от меня ни слова, умнейший и наивнейший из людей. Он говорит со мной, говорит с собой, говорит за нас двоих, не замечая, что я отвечаю ему молчанием, которого ему достаточно, и тогда я отвечаю ему благодарностью, которая ему как раз не нужна.
Мне интересно с ним, но совершенно неинтересно, почему он такой и, кажется, я единственный, кто так его воспринимает. Остальные хотят заглянуть в коробочку со стильной надписью «Шерлок», открыть коробочку, взломать коробочку, не замечая, что у неё никогда не существовало замка, и не догадываясь, что внутри нет пустоты, которая всех так завораживает друг в друге. На самом деле, внутри коробочки – еще одна. И еще. До бесконечности.
Внутри Шерлока Холмса только Шерлок Холмс, внутри меня – волк и Джон Уотсон, и это неплохое сочетание для того, чтобы быть соседями.
***
Он никогда не знает по-настоящему важных вещей, солнечной системы, искусства, как образуются облака и человеческие отношения. Зато прекрасно разбирается как соединяются между собой элементарные частицы, и может мысленно разложить человека на мельчайшие составляющие за пять секунд. Иногда мне кажется, что о мире он знает куда больше, чем я сам. Потому что для него не существует главного, только детали.
А я не оставляю после себя деталей – тех, которые могут выдать, я подбрасываю Шерлоку любые на его вкус. Чтобы не стало скучно. Он смешной – задыхается буквально от всего, а дышать может только отравленным воздухом и собственной значимостью. Он пахнет человеком, чужими ошибками и самодостаточной зависимостью, но действует иногда как вервольф. У него есть чутье – временами настолько поразительное, что я только крепче стискиваю загривок собственного волка, потому что ему хочется вторить, глядеть запахами, идти по звукам и не пользоваться обычным зрением. Мой волк хочет перейти в другую систему координат, Джону Уотсону нельзя, а Шерлок находится в ней постоянно.
Эвклиду и не снилось.
Шерлок не знает о том, что каждые несколько месяцев я раздвигаю занавески у себя в комнате, распахиваю все дверцы, которые только можно, и исполняю этюд для чемодана и несуществующих следов. Складываю вещи, каждый раз изобретая новую мелодию, сборы никогда не повторяются, ничего не повторяется, это правило, установленное себе же, он не должен понять по отворотам рубашки, что конференции, на которые я регулярно езжу, существуют лишь в моем воображении и чьем-то расписании.
Я уезжаю далеко, на самый север Шотландии, туда, где Гольфстрим, гнутся стебли, гнутся люди, разный запах соли на каждом побережье, а куртка нещадно тонка для такой погоды. Днем я выхожу в интернет, так, чтобы Шерлок видел, что я онлайн и думал, будто знает всё на свете. Сижу подолгу за всеми попавшимися столами, оставляю следы от ручки и чернил на пальцах. А по ночам мы с волком становимся неразделимы, и параллельным прямым удается пересечься, пусть даже луна опускается всего несколько раз.
Я терплю долго. Месяц, два, три, как получится. Иногда удобнее считать днями, и выходит девяносто семь, или сто тринадцать, не более. Бывает, всего семьдесят один, но месяцы мне нравятся больше. В них больше полноты и лаконичности. Но итог один – я не выдерживаю, меня слишком много для Джона Уотсона, он неплохой человек, но тесный, и приходится оплачивать два билета – один в место, которое так и не станет для меня существовать, а другой в Инвернесс, город плащей и сутулых силуэтов, для которых ветер слишком тяжел.
Возвращаемся мы всегда по отдельности, я и волк, и ни одной фальшивой ноты в моём этюде, ни одной царапины на теле, ни тени звериной дикости в глазах.
Шерлок Холмс по-прежнему считает, что знает всё на свете, когда рассказывает, что у меня была интрижка с официанткой из гостиничного ресторана. Я не могу не признать, что в чем-то он прав, но о главном как обычно отвечаю молчанием, и как хорошо, что Шерлоку никогда не нужно главное.
***
Лондон – слишком популярная помойка для того, чтобы можно было жить спокойно, и рано или поздно кто-то из моих «щенят» пытается выскользнуть из своей детской, мягкой шкурки и встать на мой след. Они не знают моего теперешнего имени, но у них есть нюх и совсем нет благоразумия. Они думают, что годовалые волчата, даже сбившись в стаю, смогут превзойти и меня, и себя самоё. Они новорожденные старики - в них очень много застывшей, закостенелой злости, а у меня – мысленная коллекция шкур на стене и годы существования. А еще – умение жить, не оставляя следов, и друг, почти-вервольф. То, чего у них не будет никогда, потому что второго Шерлока Холмса никто не удосужился придумать.
И когда мы встречаемся, то кто-то умирает. Не люди. Не я. И не Шерлок.
Несложно вычислить.
После, стряхнув кровь и отвращение, я заново примеряю на себя Джона, отправляю смс, что иду ночевать к очередной женщине, чьего имени нет ни в одном телефонном справочнике, а сам снимаю номер и пережидаю ночь, слушая, как через две комнаты от меня пожилая женщина стучит спицами, отрезая ими крошечные куски времени, и комкая в руках бессонницу. Я слышу всё это, и много больше.
Я могу спать только на Бейкер-стрит, потому что там – логово, и на короткое время всё перестает существовать. Там я сам перестаю существовать, на моём месте Джон, а он настолько человек, у него надежный характер, сострадание в глазах и много терпения, мы с ним договорились, он спит, а я вижу сны. Его сны. Свои сны.
Мои невнятны, его – красочны. Мои полнятся пространством, его – людьми.
Иногда мы с Джоном удивительно гармоничны, и в такие дни Джон обычно очень разговорчив, а Шерлок, верно угадав чутьем, против обыкновения не прячется за анализом того, что никогда не станет его, анализом жизни, а разговаривает – немного, и с удовольствием играет. А я слушаю.
Шерлока приятно слушать, в нем нет фальшивых нот. Его мелодии всегда идеальны и у него есть свои этюды, чтобы рассказывать мне о важном.
Музыка стекается в углы, разговоры стекаются по углам, Шерлок встряхивается, я тоже, и мы идем спать, хотя я слышу, как он ходит у себя по комнате, из угла в угол и обратно, шаги упорядочивают мысли, его самого и окружающую действительность.
Один Джон Уотсон спит, и ему снится музыка, у неё человеческое лицо, а я гляжу сквозь закрытые веки Джона, и вижу луну. Я всегда вижу луну. Даже когда над Лондоном её нет, потому что где-то она же всё-таки есть, и как удачно, что об этом Шерлок тоже ничего не знает.
URL комментарияИсполнение 1. 2827 слова.
Часть 1…Когда становилось совсем плохо, безнадежно, конец, тогда, только тогда я спрашивал их, насколько они хотят жить и ждет ли их хоть кто-нибудь. Конечно, отвечали они, сильно, отвечали они. Никто, отвечали они.
Первых я обращал. Остальных оставлял, чтобы их заносило песком, обгладывал ветер, и не оставалось даже воспоминаний. О них очень быстро забывали. Если ты одинок там, в другом мире, то почти нет шансов, что станешь больше чем ноль здесь, где у людей в сердце воет лишь тревожная сирена, и кроме этого ничего нет.
Врач не должен быть оборотнем, а оборотню нельзя быть врачом. Но я не слушал ни себя, ни здравого смысла, считая, что выше этого, и теперь у меня есть выводок волчат, маленькие озлобленные щенки Ларри Тальбота, он бы гордился мной. Они ненавидят меня, имея полное право – за то, что я с ними сделал. Ведь когда человек умоляет, то его ни в коем случае нельзя слушать. Ведь если он опустился до этого – он уже не в своем уме.
Теперь мои щенки охотятся за мной, а я учусь у Шерлока Холмса не оставлять следов.
Теперь меня зовут Джон Уотсон и я безобиден, а Афганистан или, быть может, Ирак, остались лишь в голове у моего друга. Военный хирург и капитан пятой дивизии съедены луной подчистую, вот только временами я поднимаю голову и вижу, что Луна смотрит на меня моим же лицом.
Тогда я ухожу домой, слушать тишину, слушать телевизор и пар, поднимающийся над закипевшей водой, а Шерлок Холмс не слышит от меня ни слова, умнейший и наивнейший из людей. Он говорит со мной, говорит с собой, говорит за нас двоих, не замечая, что я отвечаю ему молчанием, которого ему достаточно, и тогда я отвечаю ему благодарностью, которая ему как раз не нужна.
Мне интересно с ним, но совершенно неинтересно, почему он такой и, кажется, я единственный, кто так его воспринимает. Остальные хотят заглянуть в коробочку со стильной надписью «Шерлок», открыть коробочку, взломать коробочку, не замечая, что у неё никогда не существовало замка, и не догадываясь, что внутри нет пустоты, которая всех так завораживает друг в друге. На самом деле, внутри коробочки – еще одна. И еще. До бесконечности.
Внутри Шерлока Холмса только Шерлок Холмс, внутри меня – волк и Джон Уотсон, и это неплохое сочетание для того, чтобы быть соседями.
***
Он никогда не знает по-настоящему важных вещей, солнечной системы, искусства, как образуются облака и человеческие отношения. Зато прекрасно разбирается как соединяются между собой элементарные частицы, и может мысленно разложить человека на мельчайшие составляющие за пять секунд. Иногда мне кажется, что о мире он знает куда больше, чем я сам. Потому что для него не существует главного, только детали.
А я не оставляю после себя деталей – тех, которые могут выдать, я подбрасываю Шерлоку любые на его вкус. Чтобы не стало скучно. Он смешной – задыхается буквально от всего, а дышать может только отравленным воздухом и собственной значимостью. Он пахнет человеком, чужими ошибками и самодостаточной зависимостью, но действует иногда как вервольф. У него есть чутье – временами настолько поразительное, что я только крепче стискиваю загривок собственного волка, потому что ему хочется вторить, глядеть запахами, идти по звукам и не пользоваться обычным зрением. Мой волк хочет перейти в другую систему координат, Джону Уотсону нельзя, а Шерлок находится в ней постоянно.
Эвклиду и не снилось.
Шерлок не знает о том, что каждые несколько месяцев я раздвигаю занавески у себя в комнате, распахиваю все дверцы, которые только можно, и исполняю этюд для чемодана и несуществующих следов. Складываю вещи, каждый раз изобретая новую мелодию, сборы никогда не повторяются, ничего не повторяется, это правило, установленное себе же, он не должен понять по отворотам рубашки, что конференции, на которые я регулярно езжу, существуют лишь в моем воображении и чьем-то расписании.
Я уезжаю далеко, на самый север Шотландии, туда, где Гольфстрим, гнутся стебли, гнутся люди, разный запах соли на каждом побережье, а куртка нещадно тонка для такой погоды. Днем я выхожу в интернет, так, чтобы Шерлок видел, что я онлайн и думал, будто знает всё на свете. Сижу подолгу за всеми попавшимися столами, оставляю следы от ручки и чернил на пальцах. А по ночам мы с волком становимся неразделимы, и параллельным прямым удается пересечься, пусть даже луна опускается всего несколько раз.
Я терплю долго. Месяц, два, три, как получится. Иногда удобнее считать днями, и выходит девяносто семь, или сто тринадцать, не более. Бывает, всего семьдесят один, но месяцы мне нравятся больше. В них больше полноты и лаконичности. Но итог один – я не выдерживаю, меня слишком много для Джона Уотсона, он неплохой человек, но тесный, и приходится оплачивать два билета – один в место, которое так и не станет для меня существовать, а другой в Инвернесс, город плащей и сутулых силуэтов, для которых ветер слишком тяжел.
Возвращаемся мы всегда по отдельности, я и волк, и ни одной фальшивой ноты в моём этюде, ни одной царапины на теле, ни тени звериной дикости в глазах.
Шерлок Холмс по-прежнему считает, что знает всё на свете, когда рассказывает, что у меня была интрижка с официанткой из гостиничного ресторана. Я не могу не признать, что в чем-то он прав, но о главном как обычно отвечаю молчанием, и как хорошо, что Шерлоку никогда не нужно главное.
***
Лондон – слишком популярная помойка для того, чтобы можно было жить спокойно, и рано или поздно кто-то из моих «щенят» пытается выскользнуть из своей детской, мягкой шкурки и встать на мой след. Они не знают моего теперешнего имени, но у них есть нюх и совсем нет благоразумия. Они думают, что годовалые волчата, даже сбившись в стаю, смогут превзойти и меня, и себя самоё. Они новорожденные старики - в них очень много застывшей, закостенелой злости, а у меня – мысленная коллекция шкур на стене и годы существования. А еще – умение жить, не оставляя следов, и друг, почти-вервольф. То, чего у них не будет никогда, потому что второго Шерлока Холмса никто не удосужился придумать.
И когда мы встречаемся, то кто-то умирает. Не люди. Не я. И не Шерлок.
Несложно вычислить.
После, стряхнув кровь и отвращение, я заново примеряю на себя Джона, отправляю смс, что иду ночевать к очередной женщине, чьего имени нет ни в одном телефонном справочнике, а сам снимаю номер и пережидаю ночь, слушая, как через две комнаты от меня пожилая женщина стучит спицами, отрезая ими крошечные куски времени, и комкая в руках бессонницу. Я слышу всё это, и много больше.
Я могу спать только на Бейкер-стрит, потому что там – логово, и на короткое время всё перестает существовать. Там я сам перестаю существовать, на моём месте Джон, а он настолько человек, у него надежный характер, сострадание в глазах и много терпения, мы с ним договорились, он спит, а я вижу сны. Его сны. Свои сны.
Мои невнятны, его – красочны. Мои полнятся пространством, его – людьми.
Иногда мы с Джоном удивительно гармоничны, и в такие дни Джон обычно очень разговорчив, а Шерлок, верно угадав чутьем, против обыкновения не прячется за анализом того, что никогда не станет его, анализом жизни, а разговаривает – немного, и с удовольствием играет. А я слушаю.
Шерлока приятно слушать, в нем нет фальшивых нот. Его мелодии всегда идеальны и у него есть свои этюды, чтобы рассказывать мне о важном.
Музыка стекается в углы, разговоры стекаются по углам, Шерлок встряхивается, я тоже, и мы идем спать, хотя я слышу, как он ходит у себя по комнате, из угла в угол и обратно, шаги упорядочивают мысли, его самого и окружающую действительность.
Один Джон Уотсон спит, и ему снится музыка, у неё человеческое лицо, а я гляжу сквозь закрытые веки Джона, и вижу луну. Я всегда вижу луну. Даже когда над Лондоном её нет, потому что где-то она же всё-таки есть, и как удачно, что об этом Шерлок тоже ничего не знает.